Леспромхоз

06.02.2021

Леспромхозный поселок Каменка. Такие поселки строили начиная с 1950-ых для леспромхозных рабочих, до этого на лесоповале работали крестьяне, зеки и спецпереселенцы. Еще перед войной большую часть севера Костромской занимал девственный лес. Его свели под корень всего за несколько десятилетий – остался только крошечный островок, который стал ядром Кологривского заповедника.

Работали по простой схеме – в тайгу тянули магистральную узкоколейку, на ней строили центральные поселки, от которых на делянки расходились боковые усы. На некоторых усах ставили поселки поменьше. Если рядом была река, лес, вырубленный зимой, сплавляли в половодье – значимый процент бревен тонул в пути и забивал русла рек, но большая часть доходила до низовья крупных рек, где бревна вылавливали, вязали в плоты и тащили до Волги. Это был ручной труд – вручную сваливали бревна в реку, вручную разбирали заторы, вручную улавливали, вручную вязали. Впрочем, валили тоже вручную – вначале пилами и топорами, потом начали появляться бензопилы “Дружба”. Вырубленные массивы восстанавливали, но не везде хорошо – горели на плане заготовок, но не лесопосадок. Поэтому север области, показанный на картах зеленым цветом не одинаково таежный – в нем полно мест, заросших после советских вырубок дряным кустарником и гнилыми осинами.

По мере того, как девственный лес отступал к глухим водоразделам, поселки строились дальше и дальше от исторических деревень. Многие планировали как временные – вырубить лес и уйти дальше – но строили все равно капитально. Типичный построенный в 1970ых годах поселок состоял из рядов одноэтажных двухквартирных домов – в каждой квартире две комнаты, веранда и кухня. В поселках были школы, больницы или фельдшерский пункты, почты, библиотеки, клубы, магазины, столовые, пекарни, парикмахерские, прачечные итд – все это посреди глухой тайги откуда даже до ближайшего райцентра добирались порой целый день – попутными лесовозами или кукушками. Сюда ехали за длинным рублем. Зарплаты были высокими потому что тайга и тогда вырубалась под экспорт и приносила валюту, на которую СССР закупал пшеницу и ширпотреб и технологии для гонки вооружений. Кстати говоря, ширпотребом, страшно дефицитным в те времена, вовсю торговали в таких поселках – лесорубам перепадали и недоступные большинству москвичей импортные аудиосистемы и даже джинсы.

Потом разом случилось три горя – иссяк лес, развалилась страна и появились новые технологии. Последними годами сплава были 1994 и 1995. За лес, спущенный вниз по рекам в те годы леспромхозы зачастую не получили от покупателей ни копейки. Уплыл лес из Виги, приплыл в устье Унжи, там его продали, а лесорубам не передали даже спасибо – все равно из тайги не доедут. В 1996ом сплав закрыли и обязали вывозить лес по дорогам, но оборотки на новый автотранспорт у леспромхозов не было. ЛПХ годами не платили зарплат, не могли расплатиться за свет. В итоге в Костромской был проведен эксперимент по банкротству местного лесного хозяйства, которое превратилось в ликвидацию. Слово “банкротство” в Америке воспринимается новым началом, но в России понимается как “туши свет и в темноте воруй все, что возможно”. За два-три года в утиль ушли сотни километров узкоколейных дорог, краны, вагоны, ангары. Люди порасторопнее подсуетились и припрятали на дальних делянках кое-какую технику. С нее началось частное лесное предпринимательство на крошечных по сравнению с СССР объемах. И лес начал отдыхать и отрастать обратно.

А поселки? Они вымирали один за другим. Люди бежали куда могли. Но некоторым было некуда бежать – потому что они спились, или привыкли к тайге, или же были местными или у них не было родственников на Большой Земле. Так появились отшельники-робинзоны и их удивительные – порою трагические истории. Самая пронзительная из них – дневник Вовки Питерского, сторожа брошенного поселка, забытого в тайге начальством зимой, и документировавшего день за днем свою медленную смерть от голода.

Сейчас в области десятки забытых поселков – некоторые давно сгорели и сгнили и зарастают лесом, в других еще теплится жизнь, а в третьих стоят ряды домов – заходи и живи.
В поселке Каменка осталось 8 человек. На этой улице нет ни одного жилого дома. Объемы леса, которые могли свалить жители этого поселка вручную сегодня валят двумя-тремя автоматическими комплексами.

Другие записки

03.07.2019

Письма из мёртвой деревни

В нашей Костромской области покинутых деревень — пять или шесть тысяч. В каких-то деревнях доходит до полусотни заброшенных домов. От многих и следа не осталось, но даже тех, что ещё стоят, столько, что расстраиваться из-за каждого не станешь. Городские видят в заброшках надрыв. Местные относятся к ним прагматично.

Читать далее
01.04.2021

Мёртвые души

Изучаю наших галичских и чухломских помещиков. Встречаются фамилии звучные и известные – Лермонтовы, Катенины, Невельские, но большая часть таких, которых нигде не встречал – не смешные, но какие-то неуклюжие: Френевы, Тюхменевы, Бекарюковы. Расселены их роды по десятку глухих усадеб – по опушкам среди тайги – их часто по две, по три на деревню.

Читать далее